Ах, почему...

Ах, почему я Вас к себе не приглашаю?
Зачем я лицезреть Вас не стремлюсь воочию?
И без того я постоянно искушаюсь
Шальными мыслями, как мы бы с Вами ночью…

А, впрочем, отчего же ночью непременно?
Могли б и днём весенним, в номере отеля…
Да так, что ходуном ходили бы все стены
И мы б не вылезали вовсе из …

О, да! И там, мой дерзкий, шаловливый мальчик,
(Вы мальчик! Мальчик, хоть Вам скоро и полтинник)
Вы нежно станете лобзать мне каждый пальчик,
Сняв мой ужасно милый, маленький ботинок.

А коли запрещу и призову к порядку –
«Вы так несдержанны! Вы попросту нахальны!»
Лбом безутешно биться приметесь о кадку,
В которой век свой тихо доживает пальма.

Я пожалею Вас. Я протяну к Вам ручки.
Китом нырнете Вы в мои тугие… рюши.
Пообещаю, что не буду больше злючкой,
И стану теребить большие Ваши уши…

Ах, почему я Вас к себе не приглашаю?
Зачем я в тридцать прикрываюсь строгой мамой?
Мать, ныне кроткая, нам вряд ли помешает,
Ей не по силам стали бытовые драмы.

Теперь не та она – усядется за пяльцы
И тихо нежно напевает там чего-то…
А раньше женихам моим ломала пальцы,
Спускала с лестницы, кидала их в пролеты…

Летели женихи и горестно вздыхали…
И вспоминали милый маленький ботинок…
А после, оклемавшись, шли терзать стихами
Других, пускай роскошных менее, блондинок.

Ах, почему я Вас к себе не приглашаю?
Зачем я лицезреть Вас не стремлюсь воочию?
И без того я постоянно искушаюсь
Шальными мыслями,

как мы бы с Вами ночью…